belash_family (belash_family) wrote,
belash_family
belash_family

Categories:

Исповедь


Источник - https://i.pinimg.com/originals/2d/f6/02/2df60206021d6132dcf710a09f07064f.jpg

Входи-входи, сынок. Я тебя слышу. Ты садись. Угостить тебя нечем, уж прости бабку старую – внучка ушла, а я незрячая, хожу ощупью.
Что это щёлкнуло? магнитофон? ну, пускай... ему что смех, что слезы – всё едино.
Вот взгляни – надо мной фотография висит, двое молодых снято. Это я и Ванюша. Ваню моего звали – Царевич, хотя по правде-то он был крестьянский сын. Он здешний был, а я из уезда в село приехала работать. Тут мы с ним встретились, тут и слюбились – не разлей вода.
Любовь у нас была сильная – врозь и часа прожить не могли, так вместе везде и ходили рука об руку. Всё цвело – белым-бело, солнце и луна нам светили, и соловьи пели – как во сне мы ходили, такое кругом очарованье было. Когда расписывались в сельсовете, писарь от зависти перо сломал.
Всё как в сказке – и стали они жить-поживать, да добра наживать...
Так сказки и кончаются – тут бы и мне закончить. А то не сказка, то счастье кончилось. Теперь слушай, что дальше было.
Тут к нам война пришла. Я, с животом уже, три версты за полуторкой бежала, когда Ваню увозили, а он мне махал – не беги, побереги себя. Забрили моего Иван-Царевича со Змеем Горынычем биться, а я осталась – дом на мне, огород на мне, и дитё во мне. Село как подмело – одни девки да бабы, дураки да калеки, а еще злыдни в кителях, с портфелями – этих никакая война не берёт, ни голод, ни холод.
Поставили меня на земляные работы... тогда залегла на мне первая морщина, а уж после я их не считала.
Другая, не я уже, Ваню встречала – краса моя в поле осталась, в хлеву и у люльки. И он другой вернулся – огнём опалило, бомбой контузило, а хуже всего – к водке припал. Всякое дело теперь начинал со стакана, как в бой собирался, будто кого позабыл – не добил. Много их война споила, а мне и одного хватило – ввек горя не вычерпать. Испортил, сглазил его Змей, а дома снять порчу было нечем – да и не хотел он.
Часы привез трофейные, тёмного резного дерева, с маятником... не ищи глазами, нет их – пропил. Те часы не ходили, тряхнул их где-то Ваня в эшелоне или уронил – и стрелки замерли. Так у нас всегда было двенадцать по часам – всегда полночь.
Пил он, будто пожар заливал; злой стал, задиристый – раньше медовым ручьём подливался, теперь шёл, как на врага. По доброй памяти любила, потом через силу любила, а потом остыла – то уже не любовь, а подневольная работа. Как у нас в доме время встало, так жизнь мельничным колесом закрутилась – плеск есть, а вперёд ходу нет. Годы я по детям отмечала, не по численнику. Тогда не то было, что сейчас – баб славили, как свиноматок, по поголовью на дворе, а чем детвору кормить, чем одеть – думай сама. Для самых плодущих даже орден выдумали – вот, мол, всё ваше геройство, бабоньки; пополам разорвись, а давай на-гора пополненье стране.
Ванюшу крепко уродили – ржавью ела его водка, а съесть не могла; тощал он, чах, с лица спал, но был мужик – работал. Только звали его по спитому лицу Кащеем. Наконец размыло его вино до слабого места – в одно утро не встал, перекосило набок, рот отвис и правую сторону отняло. Выходила, как маленького, а он взял палку и в магазин; страх смотреть – рука просит, нога косит, губа слюнявая трясётся, а всё туда же...
Думал он, что бессмертный; кричал мне – я тебя переживу! не пережил... в гроб клали – кожа и кости. Я и не плакала по нём, только самую малость – он мои слезы давно уже высосал. И вот, снялся он с моих плеч, а я и распрямиться не могу – согнуло меня навек.
Мне бы, сынок, всё горе сразу испить, единым духом и сполна – я бы вынесла, не поперхнулась. А оно капелью капало, в день по капле на темя – вроде не тяжесть, а горбит, к земле гнёт, дух сжимает...
Детей по свету раскидало – от моря до моря, но отцову заразу все с собой прихватили, все с водкой повенчаны. Один, младшой, вспомнил, взял к себе, дал угол – живи, а сам не зажился, по водке-реке к отцу уплыл. Как его схоронили, стало в глазах у меня меркнуть – чёрная вода очи залила, словно чтоб всей этой гибели не видеть. Жалко глаз, а раздумаешься – и на что мне глядеть? Остались от этого сына два внука-нескладёхи, дом – как псарня. Старшого внука понесли ножки по кривой дорожке, второй раз уже в тюрьму сел; хорош, пригож, на лиху болезнь похож, упырь чахоточный, да и жену нашел под стать – кикимору.
Другой внучок малышом лапушка был ясноглазый, пел – как ручеёк звенел, мать его соловейкой звала, а вырос Соловей – лютень, взглянет – лес повянет. Нанялся по контракту за Кудыкины горы, воевать – своих ли там бьёт, чужих ли?.. с войны, как с разбоя, часы привёз без стрелок – говорит, антиквариат. Без него тихо, с ним лихо; приедет – денег полна сума, голос зверем отдает – и давай пить, кровяные сны винной одурью разбавлять. Вернётся ли на этот раз? ведь разбойник – живой покойник.
Одна внучка, у сына поздняя, вокруг меня вьётся. Толк в ней есть, да не втолкан весь – вот я её и учу тихомолком, говорю – муха бестолковая, лети отсюда, пока крылья не ощипаны, пока вся в смоле не увязла – вздыхает, понимает, а куда ей лететь?
Ну, вот теперь и сказке конец.
Пролилась жизнь, как из худого ведра в песок... старая я стала, совсем как дура, и руки все узлами пошли, и зубы повыпали – вон, только один во рту, дёсны как каменные – ну чисто Баба-Яга.
А раньше-то меня Василисой Прекрасной звали.

Источник - https://avatars.mds.yandex.net/get-pdb/1369813/45b44e30-59c4-40c6-a6e3-7e42aa5332a8/s1200

Рассказ написан  21.06.1995 г.
Опубликован в газете «Сорока» № 34 (258) от 04.08.1995 г. (г.Санкт-Петербург)
Tags: короткие рассказы, тексты времён самиздата, чумные 90-ые
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments