belash_family (belash_family) wrote,
belash_family
belash_family

Category:

Человек, который знал Курамори (2)

Начало – https://belash-family.livejournal.com/54627.html

Курамори и Переговорщик
06  haibane_renmei___day_of_flight_by_strawberrygina_d2mwt3e-fullview
Original - link

Кокон взорвался со звуком, похожим на раскат грома. От ударной волны рухнула часть стены, окружавшей Старый Дом, а эхо докатилось до Храма и восточных ферм. Из окон Дома кое-где вылетели стёкла. К счастью, почти все были на работе, поэтому никто не пострадал от осколков.
Новую Серокрылую с фонтаном зеленоватой жидкости выбросило к обвалившейся стене. Там её и нашли, распластанную на траве без сознания.
Спустя пару часов все жители Старого Дома уже собрались у кровати, где лежала новенькая, и растерянно перешёптывались. Почему её кокон вырос не под крышей, как обычно, а на газоне между корпусом и стеной? Почему раскрылся с такой силой, что разбило каменную кладку? Разве приходят Серокрылые настолько зрелыми? Эта – не девчонка, а уже сложившаяся девушка. Наконец, что с её рубахой?..

Даже визит Переговорщика не внёс ясности. Он – редчайший случай! – лично посетил гнездо в компании двух безмолвных служителей в масках. Молча осмотрел новенькую, не касаясь её. Что-то долго объяснял знаками своим помощникам. Наконец, заговорил, обращаясь к домоправительнице:
– Пусть с ней поступят, как принято. Завтра привезут стёкла и починят окна. Хочешь спросить о чём-нибудь?
Уже немолодая, но ещё крепкая женщина жестом ответила: «Нет». Она годами опекавшая крылатых, давно усвоила, что решать и действовать следует самой, не обращаясь в Храм по пустякам.
Зато выступила вперёд Амадарэ, старшая среди здешних Серокрылых, и так же, рукой, спросила: «Можно говорить?»
– Да. – Переговорщик кивнул.
– Отчего она в испачканной рубахе? Это не грязь от земли. Мы не решились раздеть её… Нам страшно, – призналась девочка.
– Бояться нечего. Делайте, что положено.
– Она почти взрослая.
– Так ей суждено.
И дальше, во все годы жизни новой Серокрылой в Гли, он молчал о ней, а его беседы с ней наедине остались тайной.

В положенное время она вышла из забытья, и обитатели Дома приветствовали её, старательно скрывая свои опасения и сдерживая вертевшиеся на языке вопросы. Помнила ли она свой сон в коконе? О, да – ей снилось, что она идёт сквозь тёмный лес. Поэтому её назвали Курамори. Удивило лишь то, что она добавила, рассказав сон:
– Это правда. Так и было, честное слово.
С нетерпением и боязнью ждали, какими будут её крылья. Если рубаха оказалась с желтизной и бурыми разводьями, будто на неё выплеснули крепкий чай – вдруг крылья окажутся чёрными, словно у ворона?.. Но, отмытые от крови, крылья Курамори отливали ровным серебристо-серым цветом, без единого тёмного пятнышка.


04 1530260534_tumblr_lqlritTepJ1qmpg90o1_500
Original - link

Рослая в сравнении с другими, она быстро уставала, даже вынести мусор ей было в тягость. Зато с младокрылами могла возиться часами напролёт, и так определилось её дело в Доме – учить и опекать младших. Тут ей равных не было. Игр и сказок она знала множество, умела рисовать, мастерить игрушки, объяснять законы природы. Унимала шалунов, не повышая голоса, мирила обидчиков с обиженными. Откуда в ней такие дарования, Курамори не могла сказать.
– Наверное, из прошлой жизни!
На прогулках с детворой искала в лугах и зарослях лекарственные травы, отщипывала кору с деревьев, срывала листики, пока не набрала целый гербарий – и с ним в Храм отправилась! О чём она там беседовала, неизвестно, но пробыла долго, вернулась довольная, и с той поры стала кем-то вроде травницы – сушила, растирала, выпаривала и заваривала, создавая целебные смеси и настои.
Но здоровья эта зелёная аптека ей не прибавила. Часто Курамори бил кашель, порой она так слабела, что днями с постели не вставала и куска не могла съесть. До того с лица спадала, на себя не походила – худа, бледна как смерть. К одним недугам прибавлялись новые; на руках воспалились, распухли суставы, пальцы переставали гнуться иначе как со слезами – а дальше локти, плечи, но и тогда улыбка её губ не покидала, хотя глаза под очками были красны.
Так длилось до тёмного зимнего утра, когда она, умывшись и подняв взгляд на зеркало, увидела там костяное жёлтое лицо с провалами глазниц и оскалом безгубого рта. Всего миг длилось видение, но в сердце Курамори проник лёд. К обеду её стало знобить, а вечером пришлось послать за доктором.

* * *


12 om3z3b-rpelbiketheft0301
Original - link

Тогда для выездов за город у меня был немецкий мотоцикл с коляской. Мэрия подарила и заправляла бесплатно. Военный мотоцикл, из тех, где на коляску ставят пулемёт. Я попросил перекрасить его из защитного цвета в светло-синий. Противно иметь хоть что-то общее с военщиной.
До Старого Дома я доехал быстро, со мной была аптечка в чемоданчике, но, едва увидев Курамори, я понял – тут припарками не обойдёшься. Дело дрянь.
«Если воспаление лёгких, – думал я, прослушивая и выстукивая её грудь и спину, – то за неё можно побороться. Но вдруг это туберкулёз, скоротечная форма?»
Серокрылым, что в смятении толпились в коридоре у двери, я сказал:
– Закутайте её и помогите довести до мотоцикла. Она поедет со мной.
На что я надеялся? Видно же было, как девушка вянет на глазах. Лицо бледнело, губы синели, а на скулах выступал зловещий пурпурный румянец.
Я гнал обратно, разметая колёсами мокрый снег, перемешанный с грязью, за минуту раз несколько поглядывал на пассажирку в коляске – ну как начнёт валиться набок, теряя сознание? Но она держалась, крепилась.
Больница? Просто две комнаты с отдельным входом, они отапливаются заодно с моими спальнями. Зато я, если нужна срочная помощь, могу сразу там оказаться.
Уже в постели, она тихо спросила:
– Что, со мной очень плохо?
– Всё будет в порядке, – ответил я так бодро, как всегда врут тяжелобольным. Она поняла.
Вы, Кабэ, едва не подавились сидром, когда я намеренно заговорил по-английски. С усилием это возможно – перейти на родной язык вместо здешней речи. Так что вам легко понять, как изумился я, услышав из уст Курамори правильно, но жёстко, с акцентом произнесённые слова:
– Шпрехен зи дойч? Парле ву франсэ? Ду ю спик инглиш?
Это говорила Серокрылая!
Я сел на табурет у кровати. То есть рухнул.
– Кто вы? – только и смог я сказать.
– Неважно. Запомните или запишите – пенициллин.
– О чём вы?.. Что это?
– Лекарство из плесени. Я о нём читала. Плащи всё могут раздобыть – пусть попытаются. Попросите их.
Конечно, я слышал об опытах с экстрактами из плесневых грибов и о том, что они подавляют рост бактерий. Но, видимо, ко времени, когда Курамори пришла сюда, учёные добились более впечатляющих успехов, и уже началось промышленное производство этих препаратов.
Каюсь, отстал от научной жизни за Стеной. Там что-то происходило, а в Гли время шло иначе. Но я уловил главное – Курамори помнила своё прошлое, она принесла с собой новые знания.
Оставалось вновь оседлать мотоцикл и катить к Храму. Присмотреть в моё отсутствие за девушкой я попросил Саги – само собой, в марлевой маске. Тогда наш сынок был совсем малышом, а Курамори выдыхала мириады незримых бацилл…
У врат Храма служитель выслушал меня, кивнул – и закрыл створки перед моим носом.
Ждать. Иногда это нестерпимо. Жене я сказал, что должен дежурить у постели больной.
– Но, Тамаши, Серокрылые не умирают, – попыталась возразить Саги.
– Надеюсь.
Не мог же я прямо объявить ей, о чём просила Курамори:
– Останьтесь со мной, доктор. Я боюсь заснуть. Говорите что-нибудь, тормошите меня.
И невозможно было убедить её, что сон ей нужен как отдых. И без того организм на грани, а она собралась полуночничать через силу!
Знаете, доктор в Гли нужен для лечения детских насморков и взрослых травм. В остальном глийцы очень здоровый народ. Но тут на меня свалилась настоящая больная, и её дыхание намекало, что ей становится хуже.
– О вас ходят слухи, – начала она, борясь с горячечной тьмой, – что вы извне.
– Так и есть. Учился в Эдинбурге, практиковал в Африке. Я шотландец. Не похож?
– Почему?
– Ну, в глазах многих шотландец – это обязательно хайлендер, рыжий молодчик шести футов ростом, с волосатыми ногами, в килте и с волынкой. А я скорее похож на коротышку-валлийца.
– Пустяки. Как вы сюда…
– Произнёс заклинание. Негр научил. А вы? Да ещё с крыльями, с нимбом…
– Если со мной что-то случится, – пропустила она вопрос мимо ушей, – вы должны знать… Я виновата. Здесь – моё наказание. Это кара за грех. Заслуженная. Я должна принять её сполна.
– Будет вам… О перьях я знаю – ваши чистые, серенькие. Надеюсь, вы в курсе, что вас любят всех – и серых, и пёстрых. Серокрылые в Гли дороги сами по себе, вне зависимости от масти. Просто за то, что вы есть.
– Спасибо… – Она нашла силы улыбнуться, и…
Ей-богу, Кабэ, я прожжённый циник. В моей профессии без этого никак. Но от её улыбки во мне душа повернулась, как ключ в замке. Я готов был Стену перелезть, чтобы достать ей это лекарство из плесени – лишь бы её улыбка не погасла, а продолжала светить каждому, кто её видит.
– В Доме вас любят, помнят и ждут, когда вернётесь здоровой. Уверен, завтра примчатся проведать. Стали бы они так относиться к грешнице?
– Я молчу о том, за что наказана. И вообще – обо всём. Как только я увидела…
Прижав ладони к лицу, она тихо заплакала, проговаривая между всхлипами:
– …какие они, какое всё вокруг, и я здесь, я…. а я смеялась над этим!
Вам это знакомо, Кабэ? Да?
Глийцам не понять. Зато становится ясно, для чего у Серокрылых отнимают память. И вы, и я, и Курамори явились сюда с грузом прошлого, вот и получили потрясение. Каждый пережил его по-своему.
Да, всех нас учили – «Не лги», «Не укради», и далее по заповедям. А кругом они, заповеди, ежедневно нарушались. В результате мы выросли двуличными уродами с двойной моралью. И внезапно оказались в городе, где – да, да, да, чёрт подери! – живут по заповедям! Господи Иисусе, каким же грязным ощущаешь себя здесь в первым месяцы! Так и чудится, что все на тебя смотрят с осуждением. Даже собственные мысли кажутся порочными. Начинаешь следить за каждым своим шагом, взвешивать слова. Пытаешься исправить свою гнутую, корявую, больную душу…
Ей досталось ещё больше. Она шагнула сюда с вызовом, с усмешкой, чтобы доказать, что сказки – ложь.
А сказки оказались истиной.
Они впустили её в себя: «Ну что ж, заходи, убедись. Но извини – обратно пути нет. Только вперёд. Или костьми ляг, или лучом взлети».
Представьте себе, что она испытала, оказавшись в Гли.
Но честь ей и хвала, она решила биться за путь наверх. Молча, сжав зубы и спрятав боль за улыбкой. Открыв сердце младшим, а память заперев в себе.
И лишь однажды испугалась – неужели всё напрасно?
Но сказала мне:
– Значит, я и это должна пройти. Пусть. Так надо. Мы выносливые.
«Мы», понимаете, Кабэ? Она и здесь помнила своих, оставшихся за Стеной. Словно равнялась на них, стараясь не уронить достоинства. Должно быть, её народу свойственно не отступать и не сдаваться. Они – крепкие орешки.
То был марафон бесед между тяжело лихорадящей больной и очумевшим от бессонницы врачом. Прервал нас лишь дверной звонок на рассвете.
Саги открыла. Вошёл Плащ, положил на столик в прихожей пузырьки с пенициллином и печатную инструкцию по применению, повернулся и был таков. Остальное – дело техники: развести порошок и впрыснуть раствор Курамори.


18 пенициллин
Original - link

Пришедшим к ней Серокрылым из Старого Дома я мог сказать с чистой совестью:
– Будет жить.
Это звучит смешно, по-книжному или как в кино, но слова звучали для всех как музыка.
Недели две я её выхаживал, втайне радуясь тому, как лицо девушки понемногу обретает здоровый цвет. О многом мы переговорили в те дни… Серокрылые навещали её дважды, а то и трижды в сутки, приносили всякие лакомства, и приходилось вежливо выпроваживать их из больницы, если слишком уж засидятся.
Разумеется, полностью здоровой она не стала. Суставы, лёгкие, да ещё обмороки… За год до того, как Гли покинуть, снова чуть ко мне не угодила. Пошла в лес за древесной корой, чтобы изготовить краску для чьих-то крыльев… для Рэки? может быть. Короче, опять простудилась, но отлежалась в Доме, отпилась целебными настоями.
И особой дружбы между нами не возникло. У Серокрылых свой путь и своя жизнь.
Но однажды, когда начались дожди, предвещавшие зиму, она позвонила ночью у моих дверей. Очень удивившись, я впустил её – в дождевике с капюшоном, в резиновых сапожках, с каким-то узелком в руках. Лишь когда она сбросила капюшон на спину, я понял – что-то не так.
Её нимб мерцал, словно неисправная лампа, то почти угасая, то вновь разгораясь, но обычной, прежней яркости в нём не было.
– Вам нездоровится? – спросил я.
– Мне пора. Время пришло. – Она едва заметно дрожала, как от холода. – Уложила младших, дождалась, пока все уснут, и ушла потихоньку.
Казалось, её лицо залито дождём. В первый момент я не разобрался, почему оно так выглядит, но когда включил свет в прихожей, стало ясно – это не дождь.
– Может, мне лучше вернуться?.. Кто теперь займётся малышами? Что с ними будет? Мне не к кому больше обратиться, я только вас хорошо знаю, доктор. Подскажите, как быть. Помогите мне. Страшно уходить, страшно остаться…
– Минуту. Ждите здесь, – велел я и поднялся к Саги, чтобы сказать жене:
– Курамори отбывает. Я провожу её, иначе она не решится и… случится что-нибудь плохое. Ей нужна поддержка.
Она ожидала меня, не сходя с места у порога, и с дождевика на пол натекли лужицы воды. Надев свой плащ, я вместе с ней отправился в гараж, и вместе мы выкатили мотоцикл.


15 ural-motorcycles-gear-patrol-5
Original - link

Помню ту поездку. Ночь, ветер, луч фары выхватывает дорогу впереди и косые струи дождя, словно стеклянные нити, прорезающие воздух. Мы ехали на юг, за мостом свернули на запад, к кладбищу, но дальше поехали в объезд Ветрового холма, в сторону Западного леса. Где-то впереди, во тьме, была часовня, священное место.
Всё это время она молчала. Молчал и я. Оба мы понимали, что следует делать, даже если делать это нам совсем не хочется.
На опушке я заглушил двигатель, и мы очутились среди свистящего ветра и секущего дождя.
– Дальше мне ехать нельзя, – наконец, нарушил я молчание. – Дальше вы сами. Только сами.
– Да. Я пойду. Спасибо, доктор. Прощайте.
И она торопливым шагом скрылась в темноте, только раз оглянувшись – но не на меня, а на Старый Дом, где смутно маячил одинокий огонёк. Возможно, там заметили её исчезновение.
Даже на пороге новой неизвестной жизни она тянулась сердцем к тем, кто был ей дорог… Но душа звала вперёд.
Должно быть, прошёл час или около того. От дождя даже плащ не спасал, я начал промокать, не замечая этого.
Потом за лесом, у самой Стены, появился восходящий в небо серебряно-белый луч, потом ещё один и ещё, словно шевелящийся узкий веер. Без звука, в льющемся вверх свете уходила Курамори.


Курамори покидает Город
20 d62yeql-e1bec71d-741a-485e-93cf-4d6deca4d214
Original - link

Помню, я прошептал:
– Счастливого пути. Вспоминай нас там, куда придёшь.
В Старом Доме не знают, как она ушла. Знаем только я и Саги, а теперь и вы. Другим знать незачем.
Ничего себе прогулка вышла? Пока я говорил, мы обошли полгорода. Ну, пора ко сну! К дому Кейши вам удобнее пройти вот здесь, напрямик.
Спокойной ночи, Кабэ!

* * *


21 хитон 10.1
Original - link

– Здесь вы видите один из самых интересных экспонатов нашего музея – хитон Артёма-Ходока, – как по писаному, в несчётный раз отбарабанил экскурсовод. – Это не подлинник, а имитация, изготовленная в народной мастерской ручного ткачества.
Ему нравилась эта группа экскурсантов. Юные воспитанники пансионата Святителя Луки выгодно отличались от многих из нынешней молодёжи – мобильники отключили, жвачку не жевали, девчонок-однокашниц не щипали и не повторяли без конца словечко-паразит «Прикольно». Глаза умные, лица внимательные, явно заинтересованы. Словно в России наконец-то народилось поколение без порчи, которое когда-нибудь заменит злой и усталый люд смутных времён.
– С этой рубахой связана странная история, уходящая вглубь прошлых веков. Когда при Петре I староверы уходили от преследований к нам в Сибирь, здесь появились сёла и целые волости, заселённые раскольниками. Именно в наших краях родился мальчик Артём, которого местные старообрядцы считали едва не святым. По преданиям, он рос умным и молчаливым, очень способным к учению. Предпочитал уединение, поэтому стал подпаском. Однажды, отправившись искать пропавшую корову, он пропал без вести в лесу. Решили, что его задавил медведь. Но год спустя Артём вернулся – подросший, одетый в странную длинную рубаху и не помнивший, где провёл всё время своего отсутствия. Лишь постепенно, в снах и видениях, стала возвращаться к нему память. Он говорил, что был восхищен от земли в небесный город, где живут без греха, что у него выросли крылья, а над головой светился нимб. Но Артём счёл, что недостоин такого счастья, поэтому нашёл рубаху, в которой явился туда, надел её и вновь оказался в родных краях. Одни называли его безумным, другие почитали как «ходока на небеса», третьи воздавали Артёму почести едва не наравне с Христом…
– Извините, но это изуверие и суеверие, – возразила одна из девочек-подростков. – Мне кажется, Артём встретился с аборигенами, хантами или манси, и получил у них шаманское посвящение. Для шаманов это обычно – путешествие в верхний мир, в нижний мир…
«Умница, – улыбнулся экскурсовод, – грамотно рассуждает. Но знаний пока маловато… Может, мне к вам в пансионат пойти – читать лекции по истории религий?»


22 63538-studenty_volggmu_pobyvali_v_muzee_muzhskogo_pedagogicheskogo_liceya_im_f_f_slipchenko
Original - link

Тут он позволил себе отклониться от заученного текста и применить в деле то, что усвоил на истфаке и на курсе религиоведения.
– Видите ли, барышня, Артём просто хорошо знал Евангелие и умел делать из него выводы. Трудно сказать, куда именно его унесли высшие силы, но обратную дорогу он нашёл правильно. Роль Ризы Господней вам известна?
Девочка посерьёзнела – экскурсовод явно вызывал её на состязание по эрудиции.
– Конечно. Это нешвенный, то есть бесшовный хитон, который получил по жребию один из воинов, бывших при распятии Христа.
– Так, верно. А что с хитоном было дальше?
– Он попал в Иверию, где и почитается.
– Некоторые полагают, что Христос вновь был облечён в него после снятия с креста, в нём воскрес и в нём вознёсся.
Экскурсия сдержанно загомонила, взволнованная таким вольным толкованием.
– Откуда это известно? – не выдержав, вмешался в спор и один из ребят.
– Давайте вспомним, что говорят тексты. Иосиф купил плащаницу, обвил тело пеленами с благовониями, по еврейскому обычаю – а плащаница и погребальные пелены вовсе не одно и то же, – после чего состоялось положение во гроб. После воскресения у гроба нашли пелены и головной плат, но плащаницы не нашли. И спрашивается – что мешало Иосифу выкупить Ризу у солдата? Он был человек богатый. То есть я говорю о том, что не сказано, но может подразумеваться.
Тут ребята зашумели чуть сильнее, а начавшая спор девочка заявила:
– То, что вы говорите, с учением церкви не согласуется.
– Да я и не претендую на роль богослова, чтобы толковать Писание. А вот раскольники XVIII века это себе позволяли, и смело полагали, что надевший нешвенный хитон способен оказаться там, где пожелает.
– Но на рубахе есть швы, как положено! – указал рукой парнишка-спорщик.
– Повторяю – это имитация. На оригинале швов не было.
– Как же? Это рубашка, с рукавами! Её нельзя соткать целиком в таком виде.
– Сто лет спустя после гонений Петра I за раскольников взялся Николай I, – заговорил экскурсовод своим обычным тоном. – Его офицеры с помощью солдат разоряли скиты и уничтожали реликвии старообрядцев. Дошло дело и до хитона Артёма-Ходока. Но вот незадача – рубашка не поддавалась ни огню, ни сабле. И швов, согласно описанию, не ней не обнаружилось.
Молодёжь притихла, а экскурсовод продолжал:
– Сочли, что она сделана из асбеста. Чтобы избавиться от непонятного артефакта, его спрятали в местном архиве, с глаз долой. И – должно быть, рубахе суждено являться на свет раз в сто лет, – хитон извлекли уже при Советской власти. И снова попытались уничтожить, на сей раз кислотой. От кислоты на хитоне остались следы, вроде кофейных пятен, но ткань уцелела. Последний раз за рубаху взялись перед войной, летом 1941-го, но разделаться с ней уже не пытались – просто решили выставить в музее, в отделе «Религия и атеизм». Так сказать, выставить на позорище. Или выдать за редкостный продукт народных промыслов, кто знает. И вот тогда случилось нечто странное, даже ужасное…
Сгрудившись возле экскурсовода и витрины с рубахой, ребята и девчонки затаили дыхание, ловя каждое слово.
– Среди тех, кто разбирал запасники музея, была студентка из педагогического института. Как тогда водилось – комсомолка и ярая атеистка. Говорят, отличница, очень способная к языкам и воспитательной работе. Ей пришло в голову надеть рубаху и этим как бы доказать, что суеверия старообрядцев – ложь и пустые сказки. И вот, она натянула хитон и сказала: «Пусть я окажусь там, где был Артём!» После её слов хитон на теле начал светится, потом засиял так, что все вокруг на время ослепли, а когда сияние угасло, студентка исчезла. Её разыскивали, делом занимались в НКВД, но найти пропавшую не удалось – так всё и заглохло. В городе долго ходили слухи об этом, но девушка была не местная, откуда-то из тёмной лесной глуши, из раскольничьей деревни. Постепенно о ней позабыли. Но мы – музей, мы собираем у себя историю, и мы ни о чём забыть не вправе. Поэтому я передаю эту историю вам, чтобы она жила в вашей памяти, для размышления и в назидание.
Жестом он пригласил пансионеров следовать дальше по залам, и обычная речь его полилась привычным порядком. Но теперь девчата и парнишки выглядели более задумчиво, чем прежде, и многие из них оглядывались на витрину, где в свете ламп желтела рубаха с бурыми пятнами – раскинувшая рукава и будто приглашавшая надеть себя.
И приходило в голову:
«А если бы я?..»
«А куда она попала?»

* * *

Младокрылы – неугомонные. Уложить их спать порой так трудно! Ракка, прежде чем лечь самой, с полчаса унимала мелких, пока не осталось убаюкать одну Хану. Прямо сказать – любимицу, хотя особой нежности к ней Ракка не выказывала, чтобы не вызвать детской ревности у остальных.
Но всё-таки именно Хана учила её шевелить крыльями, такое не забывается.
– Спи, милая. Баю-бай…
– Спой мне песенку, – закрыв глаза, попросила младшая.
– Какую?
– Ну, ту, которую Курамори пела…
И Ракка тихо завела песню, сочинённую век назад в другом мире, в России, по ту сторону Стены:


Спи, дитя моё, усни
Сладкий сон к себе мани
В няньки я тебе взяла
Ветер, солнце и орла
Улетел орёл домой,
Солнце скрылось под водой
Ветер, после трёх ночей,
Мчится к матери своей
Ветра спрашивает мать:
– Где изволил пропадать?
Или звёзды воевал?
Или волны всё гонял?
– Не гонял я волн морских,
Звёзд не трогал золотых;
Я дитя оберегал,
Колыбель его качал…


22 img_0
Original - link
Tags: литературное, фанфики
Subscribe

  • Достижение

  • «Тайная власть»

    Вышел в свет сборник наших мистических и научно-фантастических произведений под названием «Тайная власть». В сборник входят повести и…

  • Своя дорога

    Тяжелый в разных отношениях 2020 год является не столько однозначно плохим. В частности, весной текущего года вышел второй том сборника…

  • Песни из повести "Тихие воды"

    Это подражание фольклорной поэзии, славянской и немецкой. В повести "Тихие воды" в основном их исполняет галицийский еврей по фамилии…

  • "Балканский венец - 2" на подходе

    Уже анонсировали продажи 2 тома "Балканского венца", срок поступления — 2 мая. В составе сборника наши новинки "Тихие…

  • «Мы, гливары» (анонс новой повести)

    В сборнике «Балканский венец, том 2» выходят две наши новые повести, которые мы здесь с удовольствием анонсируем, выложив…

  • «Тихие воды» (анонс новой повести)

    В сборнике «Балканский венец, том 2» выходят две наши новые повести, которые мы здесь с удовольствием анонсируем, выложив…

  • А теперь новости 2-то тома «Балканского венца»

    Перепост с фантлаба Он сейчас в издательстве T8RUGRAM, готовится к публикации. Том написан в соавторстве с замечательными авторами и просто…

  • Благодарности пост

    Искреннее большое спасибо всем, кто оказал нам помощь в связи с болезнью Александра, всем, кто извещал об этом друзей. Сейчас с помощью всё…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments