belash_family (belash_family) wrote,
belash_family
belash_family

Categories:

Правда о Крысолове – часть 3

Доклад на ЗилантКоне-2007
Опубликовано в сб. Фэнтези-2009. – М. ЭКСМО, 2008

Часть 1 - http://belash-family.livejournal.com/7861.html
Часть 2 - http://belash-family.livejournal.com/8044.html


V. Момент ухода

Если принять за основу событий версию № 7 «Языческий обряд», многое становится понятным.
Славный город Гамельн был создан и жил в атмосфере двоеверия, сосуществования (и противостояния) исконного язычества и весьма недавно – по историческим меркам, – внедрённого христианства.
С одной стороны – священники и монахи в каменных храмах и монастырях, с другой – жрецы-волхвы в своих схронах и капищах среди лесистых гор. Не потому ли основанный 851 году бенедиктинский монастырь вскоре превратился в «штифт»? Горные жители могли быть недовольны соседством чужеверной обители и однажды дали понять бенедиктинцам: «Или вы расселитесь среди людей, или сгорите вместе с монастырём». И монахи подчинились.
Чего убоялись? Им что, нечего было противопоставить? призвать воинов своей конгрегации, епископских или просить помощи у светских государей?
Положим, ирландские отряды фианов (Фианна Эйринн) были истреблены Кейрбром, сыном Кормака Мак Эйрта, ещё в 284 году, ровно за тысячу лет до Дня Крысолова. Но стоит напомнить, что они были созданы королём Фиахадом в 300 году до н.э., и просуществовали почти шесть веков; преемственность донесла их славу (и повадки) до войн XIX-XX веков за независимость Ирландии. Последний король-викинг Кнут Святой был убит в 1086 году, т.е. традции берсерков, может быть, померкли, но не угасли. Европейские армии до Первой Мировой включительно нет-нет да формировали какие-нибудь Compagnie della Morte (батальоны смерти) для самых рискованых акций, а уж Schutzstaffel (охранные отряды), более известные как SS, и волчьи Waffen-SS как их производные – с серебряными черепами, рунами, медитациями и «крещением кровью» – более чем наглядно доказывают, что идея «священных воинов» является непреходящей.
Иными словами, прежние цивилизации имели своих верных защитников (называйте как угодно – воинов-волков, фениев, ассасинов, шахидов), которых в средневековой Европе именовали из политкорректности «разбойниками». Скажем, в начале XIII века в Силезии двое таких полевых командиров, якобы оборотней (!), удерживали огромный лес Садлио и препятствовали герцогу Генриху Бородатому основать там хотя бы одну деревню. Неловко было государям и аббатам признаваться, что у них под боком гуляют вольные стрелки, поклоняющиеся Солнцу, Матери-Оленихе, Отцу-Медведю или кому там ещё… Их теснили, рубили, вешали, но – идеи (и народы), как известно, не умирают, а перевоплощаются.
По части проклятий, отравлений и заугольных убийств эти «лесные братья» были большие доки. Если с ними не сладить, то лучше ужиться миром. Впрочем, коль скоро местное население исповедовало непротиворечивое двоеверие, между лесом и городом могло и не быть серьёзных трений. Напротив, по старинным праздникам самые рьяные приверженцы прежней веры устремлялись в лесистые горы. Типа, на пикник! Костёр зажжём, попляшем. Официально-то мы христиане… И молчком, молчком, чтобы кто-нибудь приезжий не разнёс странные новости – так и до инквизиции дойдёт… Местные не продадут, они-то знают – есть риск онеметь или ослепнуть.
С собою в лес прихватывали выпивку с закуской и какую-нибудь живность. Свинку, курочку – смотря что положено приносить в жертву богам.
Кроме жертвенных животных, уходили с праздничной процессией и жертвенные люди. Кто окажется на алтаре, определял жребий, так что заранее сказать нельзя – попляшешь ты или с тобой случится нечто иное.
Ограниченный контингент лесных жителей пополнялся в основном добровольцами и энтузиастами. Одних захватывало экстатическое служение богам, увлекала древняя мудрость рун и песнопений. Других, будущих воинов-оборотней, манила дикая воля, прекрасно выраженная в песне австралийских бушрейнджеров:

Отличная работа – налёты и грабёж!
Махнём, ребята, в горы – в горах не пропадёшь.
С ножами пошатаемся, повеселимся всласть, –
Чем за своим присматривать, чужое лучше красть.

(перевод с англ. А.Эппеля)

Под этим охотно подписался бы любой Робин Гуд.
За такими удальцами увязывались отчаянные девицы.
А третьи – именно дети, малолетки, – могли оказаться в лесных селениях и против своей воли, в качестве «налога кровью», которым языческая община облагала город по праздничным датам в течение солнечного года. Добровольцев вряд ли много, а пополнять свою численность надо.
Гамельнцы запомнили – 130 или 150 (числа близкие), поскольку им пришлось выполнять требование – столько-то, и ни ребёнком меньше. Видимо, число было продиктовано богами в ходе гадания. Трудно сказать, какие грибы ел жрец, чтобы войти в резонанс с астралом.
Это не сказочно-условные 11000 знатных мучениц во главе со святой Урсулой Кёльнской! Дети были настоящими, их следовало выбрать из семей горожан. Должно быть, дни выбора были довольно сложными деньками в Гамельне. Вероятно, там разыгрывались душераздирающие сцены.
Но в целом гамельнцы расставались со своими чадами спокойнее, чем если бы дело происходило в XX веке.
В Средние века слово «ребёнок» не имело смысла, который придаётся ему сейчас. Тогда в Германии «ребёнок» было синонимом понятия «дурак». Дискриминировали детей и в похоронном обряде. Во Франции юных отпрысков знати хоронили на кладбище (как бедных); лишь в конце XVII века им найдут место в фамильных склепах рядом с родителями. Многие богословы считали ненужным служить заупокойные мессы по детям, умершим до семейного возраста (видимо, потому и не осталось записей в приходских книгах Гамельна!). В литературе того времени ребёнок занимал место бедняка или даже зачумлённого; его часто уравнивали с умалишенными и неполноценными. Труды клириков напоминали, что ребёнок – существо, которого следует остерегаться, ведь он может стать вместилищем тёмных сил. Новорожденный принадлежит к низшему миру; он рождён телесно, но не духовно. Он несёт на себе Адамово проклятие и платит за грехи взрослых. По отношению к нему используются презрительные, даже бранные выражения, словно крещение не уничтожило факта первородного греха. Детей мало ценили, нередки были случаи детоубийства, об умерших младенцах (а детская смертность была высока) не слишком сокрушались.
Согласно идеям Л.Демоза о периодизации истории Детства, для IV-XIII веков характерен так называемый «бросающий стиль». Как только культура признала, что у ребёнка есть душа, детоубийство пошло на спад, но ребёнок не стал человеком. Главное средство избавления от него – оставление, стремление сбыть с рук. Младенца отдают кормилице, в монастырь, в чужую семью на воспитание, или держат заброшенным в собственном доме.
Словом, отдать дитя Дудочнику горько, но – можно.
«Ещё народим!»
Для утешения муссировались толки о «плате за грехи взрослых», об искупительных жертвах, вплоть до:

«Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака; и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор» (Бытие 22, 2)

При упоминании о горах – вон они, стоят на горизонте, – кое-кого могло трясти. Скоро там загорятся костры!
А костры инквизиции – не извращённая ли имитация жертвы Авраама?.. Простой душе так и покажется: что та вера, что эта – одинаковы.
Монах же веско прибавит из книги Левит: «И понесёт козёл на себе все беззакония их в землю непроходимую».
Детей в чащу – дома чище!
Но распространяться об этом – ни-ни. Инквизиторы где-то рядом. Что, если до них дойдёт: «Гамельнцы приносят детей богу лесному, рогатому и косматому»? Последуют санкции. Воины леса хоть и храбры, и сильны, но против войска конгрегации не выстоят. А там, глядишь, и светские на Гамельн двинутся. Они охочи затевать крестовые походы – то на пруссов, то на русов, то на финнов, то на венгров; только услышат «еретик» или «язычник», сразу коней седлают. Разорят, век не отстроишься.
Одним словом, перед праздником и уплатой живого налога общественное согласие было достигнуто. Городские мужи, штифт, попы, лесные жители – все договорились.
Поэтому нигде не сказано, что пропавших детей искали отцы.
Только матери.
Матери, считаться с которыми мужчины не сочли нужным.
«Иногда слышались их голоса, и каждая мать узнавала голос своего ребенка. Затем голоса звучали уже в Гамельне, после первой, второй и третьей годовщины ухода».
Иной детский голос на улице вдруг казался до боли знакомым.
Вдруг кто-нибудь сбежит из тайного селения? Вдруг их не забрали в лес, а продали, и можно выкупить? В Европе масштабная транзитная работорговля процветала минимум до XIV века…
Матери ждали год и два, и три, пока не умерла надежда.
Их розыски были замечены. У кого-то вырвалось число: «Сто тридцать». Кто-то обмолвился о пёстром человеке с дудкой. Тёмные, смутные слухи просочились в народ и ходили из уст в уста, но оставались не слишком опасными, пока булла Иоанна XXII не уравняла колдунов с еретиками. Тогда Иоганнес Помариус сел за работу и сочинил «Гибель детей Гамельна», чтобы навсегда снять всякое подозрение со славных горожан.
Здесь кончилась истина и началась легенда.
Хотя внимательному исследователю есть за что зацепиться даже в тех скудных данных, которые не исказил Помариус.
Лето. Срок близ праздника солнцестояния. Все видят, что дети уходят, но не пытаются ни проводить, ни вернуть. Намеренно стараются НЕ ВИДЕТЬ – час ухода приурочен к утренней мессе, чтобы взрослые, особенно женщины, были в церквах.
И эта более чем странная фигура – флейтист, «одетый в пёстрые покровы».

VI. Снимая покровы

Обратите внимание на характеристику одежды Дудочника: «пёстрые покровы». В первом описании (вряд ли это намеренная архаизация текста переводчиком) его наряд назван не ОДЕЖДОЙ, но именно ПОКРОВАМИ. Что за чушь?
Скажите сейчас собеседнику: «Петрович вышел из гаража в пёстрых покровах», и вы увидите, что значит выражение «выпучил глаза».
«В чём?.. в грязном халате, что ли?»
Рисуется некий Пачкуля Пёстренький из сериала о Незнайке.
Образно «покровы» – нечто длинное, просторное, быть может – развевающееся. Вроде рясы, савана или того, в чём смолоду скакала по сцене Алла Борисовна.
То есть – особая одежда, предназначенная для: а) богослужения, б) погребения (тот ещё обряд!), в) публичного действа, резко отличного от повседневной жизни.
Не одежда, но Одеяние. Тот, кто оставил первую запись о Дудочнике, ясно знал, о чём писал.
В Средние века любили ярко одеваться. После XII века в ходу была лоскутная мода, т.н. «мипарти» – двух-трёхцветная одежда с геральдическими элементами, но это не для бюргеров, которым полагалось тёмное и однотонное. А вот шуты, лицедеи такое себе позволяли – вернее, им позволялось как «обезьянам господ».
Но только ли из шутовского подражания господам родился наряд арлекина?
Арлекин как маска восходит к далёкой древности. В комедию дель-арте он пришёл из народного действа, мистерии, которые первоначально разыгрывались на улицах, площадях и рынках городов. А до того, в XI-XII веках, он возглавлял… Дикую Охоту! эта ночная кавалькада мертвецов первоначально называлась «войско Харлекина».
Если он и пародия на сеньора, то лишь во дворце; под небом он – Король Улицы. Даже – всего открытого пространства. Его место – отнюдь не под крышей, означающей Дом и Цивилизацию.
Осталось произнести: «Царь Природы».
Не по соизволению толпы, а по праву. Площадная мистерия младше того представления, где пёстрый лицедей был не Королём, но Богом – или его отражением на земле, что для первичного мышления суть одно и то же. Что наверху, то и внизу.
А что такое шут во дворце? Не соглядатай ли языческих жрецов при короле, немедля высказывающий грубое, язвительное мнение о действиях военного вождя – с точки зрения неписаной старинной правды? «Волхвы не боятся могучих владык» – тень косматого друида продолжала витать у трона в образе дерзкого на язык шута. «Правдив и свободен их вещий язык», даже если сравнивает империю с обозом нечистот (см. диалог Соломона и Маркольфа).
Церковники Средних веков были не понаслышке знакомы с людской «агентурой» языческого культа и знали, кого представляет шут. Ещё Алкуин (726-804) предостерегал: «Человек, вводящий в свой дом скоморохов и фокусников, не подозревает, какая ватага нечистых духов следует за ними». Фаблио «О жонглёре, побывавшем в аду» даёт понять две истины: во-первых, жонглёр не чужд дьяволу (князь преисподней поручает ему поддерживать вечный огонь под котлом, где мучаются попы, воры, епископы, аббаты и монахи), а во-вторых – симпатии народа на стороне жонглёра!
Православная церковь тоже рьяно преследовала скоморохов. Кто же стерпит, когда в храме литургия, а на улице свершают шутовской обряд жрецы «от лукавого», отбивая у батюшек паству?
Лицедей, отображающий героя или бога – древний табуированный персонаж, одежда которого сохраняет черты шаманского костюма: лоскутность, разноцветность, несшитость (их имитируют драность, разорванность). Вспомните также лохмотья и патлы неистовых ведьм, принцип нищеты как юродства и близости к божеству, отказ шаманов и пророков от богатства, демонстрацию бескорыстного служения высшим силам.
То же демонстрируют кружащиеся на улицах и рынках дервиши в их рубищах, цыганки в пёстрых несшитых юбках – уличные вещуньи.
Далее: шаманы при камлании и древние жрецы одевали маски, но не только на лицо – одеянием преображалось всё тело, шла полная маскировка, изменение облика путём стирания и размывания человеческих форм. Служитель духов должен стать подобен тому, кому служит, а для этого – потерять прежнюю внешность, стать неузнаваемым. Даже если он лично известен, даже если все знают, что перед ними – Имярек, называть его подлинным именем нельзя. «Он – не он!»
Все вы наяву не раз встречались с таким «преображённым», будете встречаться далее, и называть его будете не настоящим именем, а именем божества, которое он воплощает – Дед Мороз!
Пусть это артист местного ТЮЗа, пусть хоть сосед – его прихода ждут, как явления шамана; его троекратно, каждый раз всё громче, вызывают: «Де-душ-ка Мо-роз!». Он является, и начинается камлание. Он сказочно богат и щедро раздаёт подарки. Он оглашает заклинание, которое все должны повторить: «А ну-ка, ёлочка, зажгись!»
Сегодня он понарошку представляет зимнее божество – для детей.
Некогда он и ему подобные всерьёз представляли богов – для взрослых.
А ещё раньше, когда богами были звери-тотемы, преображение достигалось надеванием лохматых (!) звериных шкур. И луперки, и берсерки становились теми, на чью помощь и покровительство надеялись. Кожаная «лапша» и тряпочки на одеяниях шаманов – имитация шерсти, а индейцы в перьях даже в комментариях не нуждаются – орлы! В уподобление тотемам входили и маски с клыками-рогами, позднее ставшие рогатыми шлемами викингов и рыцарей.
«Пёстрый покров» Дудочника по мере развития образа уточняется как жёлто-красный; таким его описывает и Роберт Браунинг:

Тут незнакомец в дверь вошёл.
Двухцветный был на нем камзол –
Отчасти жёлтый, частью красный,
Из ткани выцветшей атласной.

(перевод с англ. С.Маршака)

В позорящей одежде (санбенито) как раз таких цветов осуждённые за связь с дьяволом поднимались на костры инквизиции, а ввёл такой наряд в качестве епитимии Доминик де Гусман в 1208 году. Символика цветов двойственна: жёлтый – цвет Солнца и золота, но он же – цвет Иуды; красный – цвет Христовой крови, и в то же время – цвет адского пламени. Доминик в начале XIII века (времена Дудочника!) твёрдо знал, в какое платье обряжать тех, кто поклоняется лохматому, шерстисто-пёстрому божеству. Пусть уподобятся ему; пусть все видят, ЧЬИ они.
Далее у Браунинга идёт примечательный фрагмент, как нельзя лучше передающий ощущения людей, увидевших «пёстрого флейтиста»:

– Какая странная особа!
Как будто прадед наш из гроба
Восстал для Страшного суда
И тихо движется сюда –
Высокий, тощий, темнолицый –
Из разрисованной гробницы!


Поэты – люди чуткие. Хотя Браунинга отделяло от 26 июня несколько столетий и десятка три компиляторов, он верно ощутил, какие чувства и ассоциации мог навеять гамельнцам пришелец.
Предок.
Восставший из гроба. Из прошлого.
Мало того – из «разрисованной гробницы»! В Европе гробницы покрывали каменной резьбой, но никак не красками, зато отлично знали евангельское изречение о «гробах повапленных». Оно пришло в иудейскую реальность из Египта, где фараоны и вельможи покоились в роскошных, красочных саркофагах, внутри «полных тлена и всяческой нечистоты». Что хорошего может явиться из такой гробницы? Разве что «проклятие фараонов». В любом случае от выходца из гроба добра ждать не приходится.
И «пёстрые покровы» летописи, и «разрисованная гробница» Браунинга отражают одно – древность пришельца.
А его волшебный инструмент?
Флейта – атрибут козлоногого Пана, ставшего в христианской иконографии прототипом Сатаны. Звуки флейты созывали молодёжь на мистерии, носящие оргиастический характер.
Когда этот «пёстрый» (в образном смысле – лохматый) жрец лесного зверобога флейтой звал к буйному веселью, внявшие его призыву отправлялись в путь – к пляскам вокруг костров на вершинах гор, где приносились огненные воинские жертвы, в тёмные низины, где приносились бескровные жертвы утоплением для усиления могущества жрецов (в одной из баллад сказано: «И незнакомец всей гурьбой / Увёл их в Везер за собой»). Земледельцы приносили в жертву животных, молоко и злаки – зато возлияния на их пиру были самыми обильными.
С точки зрения нарастающего христианства все ушедшие с флейтистом – погибли, ибо гибель души страшней гибели тела.
Кто же он, этот таинственный Дудочник?

VII. Веди нас, Крысолов!

Вернёмся к изначальному имени Гамельна – саксонское село Хамалон, согласно летописи 851 года. Что-то знакомое звучит в этом названии…
Очень знакомое! Авалон – так звали кельтского бога потустороннего царства, великана, покровителя воинов и менестрелей, бога вдохновения, земного плодородия и богатства. Его владение – Инис Авалон, то есть «Остров Авалона», где находится «страна вечного лета». Недаром сокрушался мальчик, отставший от процессии:

Он говорил: – Не увидать
Мне никогда страны счастливой,
Куда от нас рукой подать,
Но где земля и камни живы,
Где круглый год цветут цветы
Необычайной красоты.


По ту сторону бытия, в счастливой стране, собирает и хранит плоды земные бог-богатей. Он глава тёмной фратрии богов, властвующий над временем от урожая до весны, а в дни зимнего солнцестояния он – пышный, красно одетый, – входит в наш мир и делится сокровищами. Узнаёте Дедушку Мороза?
Вы спросите – при чём тут кельты?
И – речь о лете, зачем поминать зимнюю фратрию?
Что касается кельтов, то они явились в Европу раньше других ариев, и прошли во Францию северным путём, вдоль берегов Балтийского и Северного морей, минуя знакомый нам Везер. Между низовьями Эльбы и Рейна поселилось племя белгов, а южнее – племя с любопытным названием «волки» (Volcae). В первых веках нашей эры они смешались с древнегерманскими племенами батавов, бруктеров и хаттов, но топонимы сохранили память о кельтском прошлом междуречья от Везера до Рейна, и даже до Эльбы. То, что Гамельн назывался по имени бога Авалона, свидетельствует о наличии в этих местах его святилища. Похоже, оно действовало и после 851 года…
Разделяя богов на летнюю (светлую) и зимнюю (тёмную) фратрии, не следует забывать, что для богов деление между небом и землёй, верхом и низом – не более, чем отражение одного в другом. Что наверху, то и внизу. Солнечным небом правил брат тёмного Авалона – Ллуд, он же Мирддин, Гвидион или Артур, бог сражений и битв, которому поклонялись – обратите внимание! – на возвышенных местах. У славян противостоящим братьям соответствуют Перун (грозная воинственная мощь небес) и Велес (земное изобилие стад и урожаев). Эти две силы различны, но родственны; разделены, но единосущны. Там, где на вершине стояло капище Перуна, рядом в низине находился жертвенник Велеса. Поклонялись небесному воителю в дни летнего солнцестояния – это совпадает со временем ухода детей.
Мистические битвы богов-братьев продолжались и много позже XIII века. Совсем недавно сошлись в смертельной схватке два непримиримых войска (при том – два родственных народа!) и, как издревле предназначено судьбой, Красная Армия сломила Чёрный Орден, бросила знамёна зверобога к подножию храма, где пребывает Вечно Живой, и был зажжён вечный огонь как символ жертвенного костра, на который взошли воины солнца…
Итак, двойной храм обрёл своё место – на горе Коппен и в «Чёртовой яме».
Лохматый зверобог, живущий в котловине, ближе к почве и земной глубине – для кельтов Авалон, для славян Велес, для христиан чёрт. Зверообразный, он имел наибольшую власть над животными. Алексей Толстой блестяще показал эту власть в своём «Егории – волчьем пастыре»:

Встал он из ямы,
Бурый, лохматый,
Двинул плечами
Ржавые латы.

Прянул на зверя...
Дикая стая,
Пастырю веря,
Мчит, завывая.


Восстающий из земли лохматый вождь – зверь и бог в одном лице!
Мелкой живностью лохматое божество повелевало шутя. Недаром средневековая поговорка гласит: «Крыса – собачка дьявола». Поэтому к легенде о Дудочнике легко примкнула и слилась с нею история о крысах, подчиняющихся флейте.
Мы можем смело утверждать: жрец, ведущий хоровод дионисийской мистерии – это и есть Крысолов! Близнец самого себя, владыка людей и зверей, волхв и воин, единосущное воплощение братьев – солнечного и земляного богов, – уводящий по путям Солнца и Луны в страну вечности. Те, кто верил ему, шли за ним без страха, поскольку для них уже не существовало смерти.
Отсюда – вся история о Крысолове, сложившаяся за века.

Юбилей именно этого события справляли в Гамельне в 1984 году. Танцующие горожане, толпы туристов (считай – паломников), пряники в виде крысы, а по сути – древний алтарь опять собрал к себе людей на поклонение.
Дудочник вновь заиграл на флейте свою мелодию и повёл нас в сказочный мир.

Часть 1 - http://belash-family.livejournal.com/7861.html
Часть 2 - http://belash-family.livejournal.com/8044.html
Tags: доклады
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments